 |
 |
|
|
|
||||||||
|
|
|
|
|
|
|
|||
| |||||||||
| |||||||||
ГЛАВА 98-я, в которой все на самом деле
— Все будет хорошо, — сказал я отчаянно и мертво: в третий раз нашедшее меня, как находит ускользающую цель управляемая ракета, ощущение загробности собственного бытия не покидало более. — Верь. Верь мне, слышишь, родная, нежная моя, смуглое мое беловолосое солнце...
Она глядела — блекло-невидяще. Дышала — шумно-свистяще. При каждом вдохе и выдохе изо рта выталкивалась, вываливалась на подбородок и дальше — на шею, на грудь — обильная порция спектрально-алой артериальной крови.
— Я увезу тебя отсюда, — сказал я. — Мы уплывем, слышишь? Мы уплывем на яхте. В твою родную страну. И дальше — вокруг света. В Океанию, помнишь, ты хотела, ты мечтала побывать там, помнишь, русалка, речная нимфа моя, а?!
Десяток часов назад снившийся — и оборвавшийся, канувший в просторы и глубины потустороннего пространства пассивного подсознания сладкий сон вернулся ко мне в оперативную память — разом. Весь. В немыслимой яркости и невероятной интенсивности оттенков лазурного, голубого, индиго, морской волны. Ударил, шибанул в голову, как стакан девяностошестипроцентного спирта.
... — Мы уплывем в Океанию, ты слышишь? Девочка моя, родная, жизнь моя, смерть моя, мне без тебя не выжить, ты хоть это понимаешь?!.
Двумя пулями у нее были пробиты оба легких. Кровь потоком шла из них, через трахею, через гортань, ртом, неостановимо, неотвратимо, необратимо. Я знал — помнил забытые уроки, — что у нее нет ни единого шанса. Никакого. Ни малейшего.
Но пока я говорил — заговаривал, заговаривался, заговаривал себя? — ее смерть не смела подойти. Приблизиться. Вступить в права. Потому что до тех пор, пока я говорил, я не верил в нее.
... — Мы уплывем туда. Там я убью двух акул. Больших белых злых акул. Людоедов. Я убью их своими руками и сделаю из их зубов два ожерелья. Одно подарю тебе, другое себе. Это будет наш талисман. Он будет хранить нас. Мы будем всегда счастливы. Мы будем всегда вместе. С нами ничего, ничего не случится. Слышишь, золото мое, белое мое серебро, драгоценная моя, самая настоящая, слышишь?! И мы никогда не умрем, никогда, никогда, никогда...
Я говорил это как автоответчик, тратя неприкосновенный запас веры в... во что угодно, — пока она не умерла.
Передернулась, выгнулась, рванулась, сжалась жарко догорающей вольтовой дугой, свелась — я еще надеялся на что-то, еще припадал, — ухватила, как задыхающаяся большая рыба, последний воздух ртом, но обратно судорожно вытолкнула только горячий безнадежный щедрый сгусток — прямо мне в лицо.
Тело ее — хрупкое, невесомое, загорелое, тонкое, родное — переломилось, всплеснуло рефлекторно, одновременно всеми четырьмя конечностями, — и обмякло, обвисло, опало, съежилось разом у меня на руках.
Я бережно, нежно опустил ее на пол. На загаженный, заляпанный багровым нечистый пол. Ничего не ощущая, не понимая, не соображая. Поднял голову.
И — увидел его. Страшного странного господина.
С абсолютно невозмутимым и вместе печальным, непостижимо-задумчивым видом он вертел в тонких гибких пальцах снайпера и музыкального виртуоза неровный полумесяц. Останки извлеченного из разбитого, перекореженного назначенной мне очередью дисковода судьбоносного — так и не ставшего судьбоносным — CD.
— Сожалею, — произнес господин мягко-металлическим, небрежным движением отбрасывая осколок в пространство, — но она, увы, умерла. Если же вы сами не желаете вплотную познакомиться с местной криминальной полицией, у вас есть пятнадцать секунд, чтобы последовать за мной.
 | |
       
    
 |
 Copyright (c) Petits Copyright 2001 Associated Press All rights reserved E-mail Webmaster ISSN 1407-6640 |