Hour №107 (1438). Daily Newspaper. Petit

- Великая Отечественная война длилась 34 056 часов. На мою долю выпали все до единого. Час войны - как мирных пять. Но я помню 10 секунд, в которых сплющились годы. Шли первые, страшные дни. Мы отступали на Псков мимо Острова. Город горел, дорога была сплошь забита войсками, стоял адский шум. На колонну пикировали немецкие штурмовики, свистели бомбы, рвались бензобаки грузовиков. И вдруг внезапно наступила тишина! Не знаю почему, мистика какая-то. Единственный звук - танго, «Брызги шампанского». На опушке стоял медсанбат, а там патефон. Если бы огонь на нас шел, вал океанский катился, мы не были бы настолько потрясены. На 10 секунд в искореженный мир вернулось прошлое, откуда каждый, как казалось, ушел навсегда, без всякой надежды вернуться.

До войны я видел Сталина. Близко, как вас сейчас. Дело было так. В 1938 году в Георгиевском зале Кремля прошел торжественный концерт - в честь вождя и всей свиты. Сталин очень любил Ивана Козловского. Ни один кремлевский концерт без него не обходился. Выступали и другие замечательные певцы и музыканты. Пирогов, солист Большого театра, Катульская, Барсова, Обухова, Давид Ойстрах. И среди этой порядочной публики затесался один бедный студентик - я.

Я учился в музучилище и накануне выиграл конкурс на лучшее исполнение произведений советских композиторов. Сыграл, помнится, поэму Хачатуряна, «Пожелтевшие страницы» Ясковского и три пьесы Хренникова. Все три автора были в жюри. И присудили мне первое место. Поэтому-то, наверное, и пригласили в Кремль. Короче, вызвали, одели с иголочки - сшили костюм, где-то достали модные туфли, даже носовой платок вручили. Понятно, перед входом в Кремль обыскали с головы до ног.

В огромном зале стояли столы, а на них вина и закуски, каких я в жизни не видал. Вел концерт знаменитый конферансье Про, интеллигентный человек в пенсне. В свое время он работал с Шаляпиным, дружил с ним. Тот хохотал: «Готов выпить хоть ведро за здоровье Вовы Про!» Я чуть не помер от волнения, почти не отрывал взгляда от клавиш. Но, помню, во время концерта никто из тогдашних небожителей не ел, не пил, не разговаривал - Сталин, Калинин, Ворошилов и Молотов... Первым начал аплодировать вождь - покровительственно, сдержанно. Секунду спустя бурно хлопали все остальные.

В гримерке рядом с залом стоял стол с деликатесами. Там угощались артисты. Я был самый молодой, все за мной ухаживали. Это лучшее довоенное воспоминание. И еще - мой единственный чудо-костюм из заграничного джерси, в котором я и ушел на войну.

В Костроме мы прошли ускоренные офицерские курсы. Меня определили в военный оркестр - старшиной в помощь капельмейстеру. Инструменты давались легко. Пианист по профессии, я выучился на тубе, освоил гусли, балалайку. Никогда не учился играть на аккордеоне, вышло случайно. Полковой комиссар решил создать джаз-оркестр, тогда это было модно. Аккордеона не нашлось. Приказали играть на баяне. Приказы не обсуждались - взял инструмент и стал играть. Потом разведчики раздобыли для меня аккордеон - увели из-под носа у немцев. А что? Правая сторона - как у рояля, левая - как у баяна. С этим инструментом я прошел всю войну.

Другой инструмент - носилки. По уставу во время боя музыканты использовались в качестве санитаров, сборщиков трупов и трофейщиков. Так что я хлебнул и этой музыки. В июле 41-го во время рукопашной меня ранило. Был молод, неловок, немец пропорол кисть руки штыком. Он тоже был не спец, я его убил первым. В медсанбат попал поздно - недели через две. Рана загноилась, долго не заживала, два пальца почти не слушались. Я их разрабатывал трофейным теннисным мячом. Позже убили командира нашего взвода, и солдат повел в атаку я. В конце 41-го года меня утвердили взводным, присвоив лейтенанта.

Вскоре пришла слава. Только остановимся на привал - бегут солдаты с инструментом, дают заявки. Очень любили песни Дунаевского из кинофильмов. Вокруг собиралась толпа, приходили соседи из других частей. Зимой приходилось особенно тяжело. Пальцы отмерзали. На правую руку еще можно было натянуть тонкую перчатку, а левая - непременно голая. Кнопки-то у аккордеона совсем близко. Солдаты безропотно таскали инструмент по очереди, поверх прочей амуниции. И я играл всегда, никогда не отказывал. На фронте были лишь две отдушины - музыка да сто наркомовских грамм.

Зимой 43-го меня вдруг вызвали к командиру полка. В штабе ждал приказ начальника политуправления Северо-Западного фронта. Мол, товарищ Зелман, на две недели вы поступаете в распоряжении командира Латышской дивизии. Часть была создана в период боев под Москвой, потом ее перевели на наш фронт, присвоили звание гвардейской. Для вручения знамени приехали Калнберзин, Спуре и Лацис. Дивизию вывели в тыл в районе Высшего Волочка.

А наш полк стоял под Старой Руссой, в двухстах километрах. За мной верхом приехал латыш по фамилии Кактобулис, военный дирижер. Другую лошадь привел в поводу. До этого я верхом не ездил. Меня кое-как усадили в седло. Сначала думал: свалюсь, но потом приспособился. Вторую половину пути скакал как бывалый буденовец.

По приезде меня познакомили с другими артистами. Среди них - Дашков, Заходник, его жена Ершова, знаменитый латышский певец и актер Берзиньш (тот самый, из «Сына рыбака»). Был там еще аккомпаниатор Марк Ароныч (Макароныч, как его прозвали солдаты). Этот начисто был лишен чувства ансамбля: мог закончить раньше, чем певица, или наоборот. Потому меня и вытащили, а после концертов как уже опытного джигита одного верхом отправили обратно. Война всему научит.

Еще один эпизод. В 44-м приехал получать партийный билет в политотделе 1-й ударной армии. Сижу. Вызывают всех, кроме меня. Когда остался один - вышел генерал Гаршин, член Военного совета. Вручил партбилет и говорит: у командующего собралась группа генералов и офицеров. Приказывают поиграть на банкете.

Приезжаю в штаб 2-го Прибалтийского фронта. Там яркий электрический свет, как в мирное время, кругом охрана. Появился сам генерал-лейтенант Коротков. Вытягиваюсь по стойке смирно, докладываю. А он: «Это не приказ. Разве Гаршин не сказал, что это приглашение? Проходите, садитесь за стол, кушайте, пейте, а если захотите, поиграете для нас». Столы были расположены буквой «п». Помимо электрических лампочек удивляло обилие ППЖ (полевая, подвижная жена; генералам позволялось брать женщин ординарцами). Все это чем-то напомнило тот довоенный концерт в Кремле. Правда, на этот раз я играл один. Внимания, аплодисментов было больше. И атмосфера другая: теплая, свойская, очень уважительная.

Но то были часы. А война шла дни, месяцы и годы. Я награжден орденами Отечественной войны, Красной Звезды, двумя медалями «За боевые заслуги» и еще штук 30 других медалей. Представили меня и к ордену Красного Знамени. Дело было так. Наш полк перебросили на Северо-Западный фронт - затыкать дыры на самых опасных участках. Немцы перли, а командир никак не мог дозвониться до штаба соседнего полка. Меня отправили с пакетом.

Прошел два километра - ни полка, ни штаба. Они, как позже выяснилось, снялись, практически оголили фронт. Возвращаясь к своим, я наткнулся на брошенное в кустах 45-миллиметровое противотанковое орудие. Прицел артиллеристы сняли. Рядом валялись 14 снарядов. Смотрю в ствол и вижу, как немцы идут на мой полк. Я открыл огонь, целясь через ствол. Выстрелов через пять немцы меня обнаружили и стали доставать из миномета. Но я продолжал, отсекая врага от своих товарищей.

Выпустил все снаряды, кроме одного. По уставу я обязан был взорвать орудие. Для этого засыпали ствол землей и стреляли - дело довольно опасное. Я связал ремни, что были на мне, отполз подальше от пушки. Залег - и только было собрался дернуть, как мина ударила по ноге. К счастью, не взорвалась, но ногу повредила серьезно. Дернул еще раз. Убедился, что ствол раскорежен, и пополз в полк. Потом долго отлеживался в транспортной роте - ходить не мог.

В конце войны вышел приказ Жукова о создании оркестров в дивизиях. Меня перевели в капельмейстеры. За две недели до победы вдруг вызвали в политотдел 1-й ударной армии. Начальником был Спиридонов - пьяница, но очень умный человек. Я возглавил бригаду артистов. Приказ звучал так: сочинить и отрепетировать «Победную песнь о Сталине». В первые минуты победы над фашистской Германией - исполнить!

Музыку написал я, слова - поэт Игорь Сельвинский. Текст помню: «Итак, замолкли бомбы и торпеды. К нему, творцу невиданной победы, к нему, к нему, спасителю страны!..» Но что интересно: музыку свою позабыл напрочь. Хотя музыкальная память у меня отменная. А сама песня пошла на ура, ее часто исполняли.

Записал Эдуард ГОВОРУШКО.

P.S. Виктору Яковлевичу 85 лет. Он работает в центре еврейской культуры концертмейстером. Смеется, что певцы записывают еврейские слова русскими буквами и заучивают.

СУББОТА. Другие материалы