 |
 |
|
|
|
||||||||
|
|
|
|
|
|
|
|||
| |||||||||
| |||||||||
|
OpenX
Живой экспонат
Чаще всего Имант сидит под музейными часами и поет русскую песню про бродягу. Все в ней будто о нем: и степи Забайкалья Димза обошел, как песенный герой. И рыбацкая лодка тут же рядом, и о родине он так же тосковал. А обошлись с Имантом в отчем краю жестоко.
- Когда-то и у меня был дом, - рассказывает Имант. - Не развалюха, а поместье под Кулдигой. Отец ходил в море, скопил денег и купил землю с братом на двоих. Поставили усадьбу - а тут Первая мировая война, и родителя призвали в царскую армию. Под Витебском он встретил мою маму - ливонку из поселка Мазирбе. В Латвию возвратились, едва отгремели бои. Тут я и появился на свет...
В первый раз нас из дому прогнали фашисты. И мы с отцом нанимались пахать землю, ночуя где придется. После войны все пришлось налаживать с нуля... Но обрабатывать свою землю было в радость, и в колхоз мы не записались. Так жили до 49-го года.
25 марта спозаранку отец увидал подводу, куда заталкивали жителей соседних хуторов. И кинулся в сарай колоть свинью! По-быстрому нарезал мяса, бросил в мешок с солью - тут и к нам телега подошла. С нее соскочил русский солдат Лопатин (эту фамилию не забуду). И сказал: «Мать! Собери все что можешь!» Но шедшие следом коммунисты отрезали: «Поедешь без вещей!» Начальник (зверь!) не дал маме взять даже подушку, потребовав подписать признание о том, что мы кулаки, а имущество передаем советской власти... Маму под оружейным дулом заставили «подарить» буренку некоей Любе. А нас конвоиры усадили в подводу, потом затолкали в грузовик и привезли на железнодорожную станцию Салдус.
- Там собрались несколько сот человек. Стон стоял невыносимый, дети плакали, не зная, куда их везут. Сказали бы честно: «За Урал», - и стало бы легче. Но, наверное, пытка неизвестностью тоже входила в программу палачей: казалось, нас готовили к расстрелу...
К ночи всех распределили по теплушкам. Еды не дали. Мы жевали солонину, взятую отцом. Через день кинули по пайке хлеба, но до Урала не выпустили из товарняка. Потом на 15 минут вывели в «туалет», построив спиной к вагонам... Тащился эшелон около двух недель: старики и дети в большинстве поумирали. Живые обезумели от холода - кругом лежал снег! Но «укрывали» конвойные только мертвецов. Заворачивали в белую простыню и кидали в поле.
Нашему поезду еще повезло: в депортацию 41-го мужчин и женщин отправляли отдельно. И сыновья до конца дней искали матерей, а мужья - жен.
В конце апреля эшелон прибыл в Омск. Станцию окружили тракторы, и председатели колхозов принялись отбирать работников. Щупали мускулы, осматривали зубы - как на рынке рабов! Стариков браковали, и они скулили, сидя у вагонов на снегу. Меня с отцом и матерью взял совхоз «Сосновский». И нам снова повезло: там платили зарплату. На колхозные трудодни выжить было невозможно.
Что еще запомнилось Иманту из тех лет? Барак, покрытый дерном вместо крыши, куда их поселили. Льющаяся в дождь с потолка грязь. И такая деталь: дощатые стены этого помещения побелили за два месяца до приезда латышей. То есть в то время, когда сами они и не догадывались о том, что окажутся в суровых краях.
Отца с сыном отрядили в трактористы. На первый заработок они купили одеяло. Работать было трудно, Иманта мучил ревматизм - память о теплушках. Боль в опухших ногах не отпускала даже в 30-градусное сибирское лето. Но к зиме кое-как акклиматизировались. И покатились дни и месяцы латышских политкаторжан - такой у депортированных был официальный статус... Чужбина заставила освоить все ремесла. Через 10 лет Имант мог сложить избу, сколотить мебель. Все это потом пригодилось ему в жизни.
Спустя 11 лет, в 60-м, при Хрущеве, ссыльным разрешили вернуться. Но не в Латвию, а в Эстонию или Литву. Родина принимать их не хотела. И понятно, почему. Ведь в их домах уже поселились другие люди - возможно, те самые, кто доносил на соседей в органы.
В 49-м, видимо, мало кто рассчитывал на то, что депортированные появятся в родных краях, их заживо похоронили... А тут амнистия как снег на голову. И власти придумывали всевозможные санкции, лишавшие возвращенцев работы и жилья.
- Нас боялись. Но мы не мести жаждали - просто хотели жить там, где наши корни! - говорит Имант.
И все же, несмотря на запрет, семья Димзы рискнула вернуться именно в Латвию. Приютил их свояк матери Андрей Шульц. Он тоже был ливом и как раз организовывал в Вентспилсе Морской музей - свозил туда с побережья старые рыбацкие подворья.
В одном из них родственник и предложил жить экс-ссыльным. Рисковал, конечно, действуя в обход советской власти, но своих не бросил, оформив жилье как сторожку лесника.
- И мы принялись отрабатывать гостеприимство, - вспоминает Имант. - В музей привозили рухлядь, мы с отцом давали лачугам вторую жизнь. Настилали крыши, ставили чуланчики для лодок...
Так начался новый этап в биографии семьи - теперь Димзы стали живыми экспонатами исторического комплекса. Именно так их воспринимали посетители.
Через три года после возвращения отец умер. А в дом пришла новая беда. Кто-то донес о «живых экспонатах» куда надо. Быстро выяснилось, что жить в Латвии им запрещено.
- Несколько месяцев мы с мамой сидели на чемоданах: вдруг опять Сибирь? А Шульц не стал ждать - отправился в Верховный Совет и уговорил власти. Нас оставили в музее. Радости не было конца! К тому времени там вырос рыбацкий поселок, и мы единственные жили в нем. Покидать сторожку было страшно: вдруг опять сошлют? Так и обосновались там в качестве реликвии на несколько десятилетий...
После смерти матери Имант остался один - своей семьи он так и не завел. Пока был молодой, невесты разбегались при одном упоминании слова «Сибирь». Боялись тогда этого клейма. Так и прохолостяковал всю жизнь. Но если замуж никто за «экспонат» не пошел, то у туристов всего мира он вызывал неизменный интерес.
- Кто б ни приехал в исторический поселок из-за моря - первым делом фотографировал меня. Мои портреты висят во всех странах мира, - хвастается Имант. И тут же вздыхает: - Невдомек чужестранцам, отчего в Стране Советов экспонатом числился живой человек! А мне жить негде было!
А потом пришла атмода. Новые власти в музейном домике устроили кафе, старого директора Шульца отослали на пенсию, Иманту выдали 16 000 «репшиков» в качестве компенсации.
- Не успел я их пересчитать, как рубли превратились в латы. И сумму пришлось разделить на 200... Положил я в карман 80 латов - разве на них купишь дом или землю?! И стал умолять нового директора посадить меня в стеклянный ящик и показывать за деньги - только не гнать прочь! В музее уже был манекен аборигена с острова Тобаго - чем я хуже?! Да у аборигена «стаж работы» намного меньше моего!
Но вместо стеклянного ящика Иманту выделили каморку возле речной переправы - размером с маленький плот. В штормовые дни стены продувало ветром, приходилось бежать к соседям, в православный храм. В церкви жарко топили, и он стал прилежным прихожанином - особенно зимой. Но, признается, к вере так и не приохотился.
...Минувшей осенью «экспонат» пожалели. Муниципалитет одарил его жильем на 7-м этаже. Получив ордер, новосел целый день катался в лифте, изучая надписи. Квартира вправду оказалась хороша. Но на восьмом десятке лет старик в чудеса верить отказывается и продолжает ходить в музей, где по-прежнему служит сторожем. Кто знает, какая власть придет, - отберут квартиру, а он возвратится в подворье! Имант загадал: пока рядом стоят дома предков-ливов, несчастье не произойдет.
В музее его всегда ждут ребятишки, прибегающие прокатиться по узкоколейке на старинном паровозе. Бородатый дедушка Имант продает им билетики и аккуратно рассаживает в вагоны. Наверное, в их представлении он такой же раритет, как и само это историческое место...
| |
      
    
 |
 Copyright (c) Petits Copyright 2001 Associated Press All rights reserved E-mail Webmaster ISSN 1407-6640 |
Бродяга поневоле
