Только с Галией произошел прокол. После ночи бурных наслаждений она сказала ему пренебрежительно: «Да у нас столетний чабан больше мужик, чем ты. Больше не лезь». И как отрезало. Он уж и духи «Сирень» ей носил, и ириски «Кис-кис» покупал. Ирисками она делилась, духами щедро умащивала свое капризное тело, а больше ни-ни. Казанова озверел. Его тупой фантазии хватило только на то, чтобы однажды подпоить усталую Галию жуткой смесью портвейна с эфиром, который называли «ликвой» и употребляли для того, чтобы «выключить из ума» назойливых кавалеров. Обеспамятевшую Галию он похабно употребил на помойке во дворе общаги, разорвал на ней серебристое платье и пошел в общагу хвастаться. Не учел Казанова звериной, стайной солидарности женщин, сбитых в вынужденную группу, закаленных оскорблениями и тяжким трудом. Тут уж забывались бабьи дрязги. Казьку позвали на именины. Угощали, хвалили, ласкали. Даже Галия присаживалась к нему, обнимая за шею, от чего у Казьки становилось прохладно в животе. А потом он получил свою порцию «ликвы». Похабника раздели, исписали все его безвольное тело чернильным карандашом. Хоть и с ошибками, но немалый матерный словарь был использован с избытком.