 |
 |
|
|
|
||||||||
|
|
|
|
|
|
|
|||
| |||||||||
| |||||||||
 Глоток Высоцкого
- Высоцкий? - бутылочная пробка, зубастый жестяной кругляш, противно дребезжит по щербато-грязно-белесому, как зубы лагерника со стажем, кафелю школьного сортира; бежевая пивная пена настырно прет горлышком. - Высоцкий, пацаны, он, это... ну... в общем, лучше всех.
На дворе поздняя пыльная весна девяностого: Высоцкий десять без малого годков как умер.
Четырнадцатилетним школярам хлебать «алдара портерис» в открытую прям в школьных стенах пока что не комильфо, не поймут-с.
Бульк.
Высоцкого мы - уже не от цензурных тягот, но по скудости денежного довольствия - переписываем на «Ригах-310» с одной хрипатой кассеты Sony на другую. Пройдет еще десять лет, и эту вот раритетную «Ригу» хрена починишь, даже из ностальгических соображений: Империя кончилась давно, и завод Radiotehnika ненамного ее пережил, и некому поменять тебе севший пассик, иди купи си-ди-плейер и Владимир-Семеныча полное собрание на дисках, или скачай из net 'а в формате MP3 , какие вообще проблемы?
Times they're a-changing , с априорной неоспоримостью таблицы умножения констатировал Боб Дилан, который тоже любил петь под гитару.
Двадцать лет назад (архаичная магнитопленка запинается на обратной перемотке) Высоцкий был - лучше всех. Потому что был - один за всех. В замороженной, слипшейся, серой, как пачка совдеповской лепки пельменей, стране - он единолично воплощал всю нерасстрелянную обойму недоступных прочим мужчинских проявлений. Он был поэт, он был красив. У него была слава - абсолютная и беспрецедентная, его слушали даже те, кто запрещал. Он объездил мир - в общественном парижском туалете есть надписи на русском языке! Он прыгал с парашютом, он плавал с аквалангом, он лазил по горам. Он был гамлетом и жегловым. Он умел делать «крокодила на одной лапе» (это стойка на одной ладони, рука полусогнута, тело вдоль земли - попробуйте-ка; что, не выходит?), гордился своим ударом спр-р-рава и занимался карате (привет другому харизматическому герою эпохи, Брюсу Ли, въезжающему в черном гробике видеокассеты в жужжащий склеп «Электроники ВМ»). Он женился на мечте, колдунье, кинодиве, ЗВЕЗДЕ-ФРАНЦУЖЕНКЕ-ПАРИЖАНКЕ. Он изменял ей, пока она - сама Марина, блин, Влади! - ходила в пункт приема стеклотары, посконно позвякивая бутылками в авоське. Он дерзил властям, он был в опале - и умудрялся притом не мутировать в дворники и сторожа, а оставаться суперстаром, мачо, рок-звездой, кем угодно. Даже беспредельный его алкоголизм, даже экзотическая в Москве 70-х и стыдливо замалчиваемая биографами на пике канонизации тяжкая наркомания - любой минус оборачивается, перечеркивается вызывающим плюсом, наглым достоинством: а наш-то не хуже вашенских гейнсбуров с моррисонами, съели, а?
В эпоху абсолютной расфасованной детерминированности, предельно четкого, двоичного деления на черное-белое, чет-нечет, официоз-диссиду, истеблишмент-андеграунд, своих-чужих - он умудрялся быть всехним и ничейным; всеми - и самим собой, ходячим воплощением личной свободы. Не надо вам выбирать сторону, всегда будьте на СВОЕЙ стороне, говорили герою Стругацких, списанному с Высоцкого. Он и не выбирал; он был.
Потом те самые все, за кого он был один, постарались за него одного. Сначала - с мазохистским удовольствием закатали в формат благолепной поп-иконы, пародийно вбили в черным по белому спрогнозированный надгробный монумент («не стряхнуть мне гранитного мяса и не вытащить из постамента ахиллесову эту пяту, и железные ребра каркаса мертво схвачены слоем цемента, только судороги по хребту!» - 1973-й...). Потом - с садистским удовольствием разжаловали из святых великомучеников с газетным срыванием лычек: господа, он не гений! и стихи у него так себе! и рифма кровь-любовь бывает! и пошло, и пафос! ну, сын своей эпохи, чего с него возьмешь!
В его смерти двадцать один год и два дня назад, на пике этой самой эпохи и - чего никто еще не знал - на излете ее, в июльскую имперскую жару, в разгар пафосной Олимпиады, - соблазнительно усмотреть высший промысел. Маленькое доказательство зрячего милосердия рока. В самом деле: что сталось бы с ним, переживи сын эпохи своего родителя?.. В середине девяностых я, было дело, написал текст для ныне покойной газеты, маленькую такую антиутопию: дескать, представим, что Высоцкого в тот июльский день откачали врачи, он живет, сочиняет, вещает газетчикам, перестройка, постперестройка... стоп-кадр, вариант судьбы-1: принятый в элиту, невольно ставший обслугой режима, он старится респектабельно и скучно; выцветающий, приходит на презентации и теле-ток-шоу, поддакивает хамовато-напористому ведущему, говорит, что коммунисты суки, поет под гитарку - в сборном концерте с Окуджавой - про защитников «Белого дома»-91... стоп-кадр, вариант судьбы-2: не принявший открытого, кровавого разлома реальности, он уходит в оппозицию, дает интервью газете «Завтра» и листку «Лимонка», хамит вкрадчиво поддакивающему телекорреспонденту, говорит, что демократы суки, поет под гитарку - в сборном концерте с Летовым - про защитников «Белого дома»-93... Финальный стоп-кадр: слава богу, что он умер ТОГДА: это избавило его от выбора.
В будущей покойной газете за мемориальный строкаж мне заплатили живых денег, и мы с друзьями выпили памяти Владимир Семеныча. Пиво было уже не в фаворе, канал армянский коньяк - трехзвездный, как Милда, «Арарат», темно-карий, основательно разбодяженный (на Ереванском коньячном как раз делили собственность и бабки, не до соблюдения стандартов было), но все равно съедобный.
Что ж, наверное, и впрямь правильно, что он умер - тогда. Гнусность сегодняшних выборов в том, что не делать их нельзя - нет резервации, в которой можно отсидеться, маргинальность перестала быть благородной, looser'ство сделалось постыдным, клеймящим; - и делать тоже вроде как нельзя: выбираешь-то всегда из двух зол, ан «надо быть гурманом, чтобы различать оттенки дерьма», что ни выбери - всяко маркое и пованивает. Кто из былых властителей дум сумел не изгваздаться в этом веществе бытия, не девальвироваться, не подвергнуться инфляции? С ними случилось то же, что с потертой купюрой, сентиментальной гордостью моей когдатошней коллекции подростка-нумизмата. Это зеленая тысячедойчмарковая банкнота времен ремарковской инфляции, по диагонали перечеркнутая красным готическим шрифтом: ОДИН МИЛЛИАРД МАРОК. Горько-парадоксальная бумажка: декларация в миллион раз возросшей цены, на деле констатирующая тотальное свое обесценивание.
А так - так Высоцкий остался тем же, чем был. Он все еще лучше всех. Потому что фактом литой, красивой, цельной своей биографии дает надежду - пусть иллюзорную! - что бывают банкноты, не подверженные инфляции. Что есть неразменные судьбы, обеспеченные горним золотым запасом. Что есть легенды, неподотчетные журналистским расследованиям и пи-ар-кампаниям. Что есть энергетика настолько живая, что в силах перенести анабиоз мифологизации.
...И ты наливаешь себе в стакан на три пальца не «Портериса» и не «Арарату», а купленного по случаю бурбону «Кентукки Джек». И чокаешься с телеэкраном, потихоньку цедящим черно-белые рентгены и тревожащим соседей юбилейными хриплыми децибелами. И опрокидываешь «старину Джека» за то, чего, по счастью, нельзя проверить - и во что именно поэтому можно поверить.
| |
      
    
 |
 Copyright (c) Petits Copyright 2001 Associated Press All rights reserved E-mail Webmaster ISSN 1407-6640 |
