 |
 |
|
|
|
||||||||
|
|
|
|
|
|
|
|||
| |||||||||
| |||||||||
|
OpenX
Мамы и войны
Когда я приезжаю в Ригу, мы с мамой часто смотрим вместе телевизор. Маме уже за девяносто. Она никогда не была ни в одной партии, не состояла в профсоюзе, комсомоле, не пела коллективом патриотических маршевых песен. Ни с кем не шагала в ногу, не меняла взглядов в зависимости от смены портретов на стенках, не сжигала партбилетов и наглядно не раскаивалась в преданности предыдущим портретам. Поэтому, несмотря на возраст, до сих пор рассуждает трезвее многих наших политиков.
Посмотрев однажды репортаж из Севастополя, она сказала: «Теперь турки могут потребовать у Украины Крым. Ведь по договору с Россией они не имели на него права, пока он был российским». Но больше всего из новостей ее волнует Чечня. Мой дедушка, ее отец, царский офицер, служил в начале века на Кавказе. Мама родилась в Майкопе, потом жила в Краснодаре.
- Не будет в Чечне ничего хорошего, - настойчиво повторяет она, слушая даже самые оптимистические прогнозы и заверения доверенных правительству лиц. - Они не знают кавказцев, не знают истории.
Мама наивно полагает, что политики и генералы так же, как она, беспокоятся о Родине, но все время ошибаются, потому что получили неаристократическое образование.
Иногда, очень мягко, я пытаюсь доказать маме, в чем ее главная ошибка. Она оценивает наших руководителей, помещая их в свою систему координат. Они же существуют в совершенно других осях.
Как это ни глупо, я начинаю рассказывать ей об олигархах, о ценах на нефть, о войне как о сверхприбыльном бизнесе, о мечте турков-подстрекателей: нефтепровод от Баку к ним и далее, минуя Россию. Что еще глупее - от таких разговоров я часто завожусь, забывая о своей маске циника, и фантазирую пылко на разные исторические темы. К примеру, о том, что Турция, в отличие от России, не облагородила человечество за тысячу с лишним лет ни изящной литературой, ни другими шедеврами искусства, а известна миру лишь благодаря бесконечным войнам Османской империи, резне в Армении, изощренным пыткам, турецким баням, изобретенным, кстати, в Риме, и турецкому кофе, который греки считают греческим, а болгары болгарским.
Как правило, от моих фантазий, сидя в кресле, мама начинает дремать, при этом продолжая кивать головой, словно в знак согласия со мной. На самом деле это ее не испорченный излишней политизированностью мозг находчиво отгораживается дремой от того мусора, которым переполнено сегодня поголовье среднестатистических россиян.
Ну и хорошо - хоть не видит, что в новостях в очередной раз показывают обугленных людей, отрезанные головы, матерящихся солдат, воющих женщин. Правда, к подобным кадрам у нас привыкли даже дети. Называют их ласково - расчлененкой, страшилками, кровавой накачкой. За последние годы даже я не раз закрывал глаза, смотря новости, как в детстве на страшных фильмах, которые по сравнению с сегодняшним телевидением - сказка о Красной Шапочке. Впрочем, я уверен, что если бы нашему телевидению пришлось сегодня снимать «Красную Шапочку» и фаршировать ее рекламой, то это была бы история о потомственной путане, которая по совету своей матери, тоже знатной шлюхи в третьем поколении, отравила волка-сутенера пирожками из расчлененной бабушки.
***
Однажды я получил письмо из Тулы от одного военного... Когда-то я работал в журнале «Юность» помощником редактора. Мне поручали разгребать мешки с письмами. С тех пор я по почерку и по первым фразам, а также размеру письма могу угадать, какого умственного развития автор письма и чего он от меня хочет. Если первые строчки: «Уважаемый Михаил Николаевич, мы Вас очень любим всей семьей, не пропускаем ни одной Вашей встречи, Вы лучше всех остальных...» - значит, просят деньги и такие же письма разослали всем остальным. Если письмо начинается с перечисления титулов автора, его почетных грамот, вплоть до участника переписи населения, - значит, какой-то своей шуткой я попал непосредственно в него, и теперь он попытается запугать меня своими званиями и знакомствами.
Письмо из Тулы было короткое. Без лести. Начиналось с фразы: «Матери погибших в Чечне десантников из Тулы обращаются к Вам, потому что прочитали Вашу статью в «Аргументах и фактах» о черной воровской слизи в нашей армии. Может быть, хоть Вы нам поможете».
У автора письма, который написал его от имени матерей, среди тульских десантников в Чечне погиб брат. Написал он грамотно. Нигде не хвастался своими званиями. Просто упомянул, что в прошлом тоже был военным. Чувствовалось: почерк когда-то был ровным, но из-за постоянных стрессов буквы стали разваливаться в разные стороны.
«Какое же отчаяние должно быть у этих людей, - подумал я, - если они написали сатирику?»
В письме было прямо сказано, что десантников предали. Автор сам ездил в Чечню, расспрашивал тех, кто остался в живых. Потом матери погибших обращались в военную прокуратуру, чтобы там разобрались. Но сначала чиновники увертывались, уходили от разговора. А потом и вообще перестали их принимать.
«Странное совпадение, - подумал я. - Через десять дней у меня как раз должно быть выступление в Туле». Я позвонил автору и предложил ему встретиться за час до концерта. Ехал в Тулу я с тяжелым предощущением. И не зря.
В мою закулисную комнату пришли автор письма и мать одного из погибших. Он высокий, седой. Рукопожатие, как и почерк, когда-то было уверенным. Она из тех женщин, которых мало кто замечает и с кем чиновники особенно не считаются. Может, доярка, может, прачка, может, бухгалтер. На голове мужская шапка меховая, зимняя. Видимо, шапка сына. Может быть, так она чувствует себя ближе к нему. Классическое совдеповское пальто из нашего прошлого - узенький меховой воротничок больше похож на ошейник.
Она была из тех женщин, которые быстро свыкаются с мыслью, что жизнь их не удалась, и все свои надежды вкладывают в детей. Такие женщины часто в России рожают без мужей, чтобы у них появился смысл в жизни. Несмотря на то, что прошел год со дня гибели сына, она все время держала носовой платок около глаз. Она плакала так же постоянно, как и дышала. В первые минуты женщина с опаской, недоверием глядела на меня из-под шапки, не совсем понимая: зачем этот бывший военный пригласил ее на встречу с каким-то сатириком?
Говорить начал автор письма. Сначала сбивчиво. Волновался. Колонну десантников должны были пустить по одному маршруту, но в последний момент маршрут изменили. Прикрытие авиационное сняли, сказали, что вертолеты сломались. Сам выход колонны тоже задержали на целый день. Как будто ждали кого-то. В пути остановились фотографироваться, хотя это нарушение инструкции. При этом один из офицеров перегородил дорогу своим грузовиком, поставив его поперек, чтоб нельзя было быстро выехать. И когда фотографировались, все началось.
Постепенно к нашему разговору присоединилась и мать погибшего.
- За что? Я растила его, на институт накопила. Мне потом его друг рассказал. Друг почему-то в живых остался. Говорит, догадался откатиться в кювет и спасся, а Дима не успел. Но он наврал. Я знаю. На них напали 23-го, а смерть у Димы наступила 24-го. Мне его историю показывали. И две пули в коленке. Значит, над ним издевались, пытали...
Она не может продолжать. Я понимаю, ей до сих пор мерещится эта страшная картина.
Счастье наших предателей в том, что они не верят в перерождение души. Иначе они знали бы, что отныне их род будет проклят их предательством на несколько поколений. И потомки их будут мучиться, не зная, за что расплачиваются.
- Она не поехала на опознание, - чтобы прервать неловкое молчание, говорит автор письма. - Не смогла. А я поехал. Вы не представляете. В морге... - Он сделал паузу, чтобы выбросить из воображения увиденное. -...Там наши ребята в холодильниках. Там жареным мясом пахнет. Большинство тел обуглены. Узнать никого невозможно. Все одинаковые. И запах. Запах горелого. Это преисподняя! Я туда с первого раза зайти не мог. Несколько раз кругами ходил. Потом выпил для храбрости. И зашел. А ведь я в прошлом военный. Но это страшно, поверьте.
Нет, я не прав, когда пытаюсь представить себе следующую жизнь наших предателей-штабистов. У них ее не будет. Нет такого наказания, которое могло бы искупить подобные грехи. Их души будут расформированы. На языке христианском это означает вечный ад, вечную сковородку. Самое страшное наказание - не жить больше. Быть приговоренным к «никогда». Что-то вроде надетого на душу вечного противозачаточного.
- А еще мне летчик рассказывал, - продолжает брат погибшего, - однажды они полетели на задание уничтожить несколько отмеченных на карте нефтяных мини-заводов. Разбомбили, развернулись, летят обратно. Смотрят: еще два в стороне. Их тоже взорвали. Только приземлились - тут же начальство накинулось: «Вы что наделали, кто вас просил?! Это заводы, которые платят Москве!»
Что я могу ответить? Подобное я слышал и от Бориса Галкина. (Борис Галкин - бывший рижанин, известный актер и режиссер, сейчас снимает в Чечне документальный фильм по заданию российского президента. - Прим. ред. ) Он тоже рассказывал, что и Басаева пару раз задерживали, но из Москвы приходил приказ: отпустить. Чуть ли не от самого бывшего премьера. Но самое сильное отчаяние у моих собеседников от того, что никто их даже выслушать не хочет. В газете и то намекнули, чтобы они больше не приходили. Надоели. Один чиновник просто сказал: «Ну что вы все время фантазируете? Нам доподлинно, из достоверных источников, известно, что вашего сына никто не пытал, его убили сразу, так что не волнуйтесь».
- Почему тем, кто с «Курска», родственникам, и деньги выплатили, и психологов дали? А с нами даже говорить не хотят. Мне, например, нужен психолог. Мне денег уже не надо, - говорит мне Димина мама. - Они у меня остались от накопленных для Димы, для института. Почему все разговаривают со мной так, будто Димы никогда у меня и не было? Будто я его придумала. Но ведь он у меня был. Я точно помню. Я же его в институт готовила.
Она смотрит на меня такими страшными глазами, как будто хочет понять: я верю ей, что у нее был сын?
Да, цена смерти! Сколько стоит, где погибнуть. Как в меню. Вроде как «Курск» несчастье, а Чечня - так, во имя идеи. За Родину! К концу нашего разговора мои собеседники уже начинают успокаивать меня.
- Не волнуйтесь, даже если у вас не получится помочь нам, уже спасибо - хотя бы за то, что выслушали.
Я советую Диминой маме сходить в церковь. Она отмахивается и коротко отвечает:
- Пробовала, не помогает. Священник одно твердит: «Радуйся, сын твой в раю». А как я могу радоваться, я его в институт готовила...
Мне нечего ей ответить. Даже среди священников уже появились чиновники от церкви с отмирающими органами сочувствия.
- Тогда сами разговаривайте почаще с ним. Ему сейчас это важнее всего.
- Я все время говорю с ним. Фотографию вон с собой для этого всегда ношу.
Она показывает мне фотографию. Молоденький. Худенький. Взгляд дерзкий. Такой взгляд бывает у наших молодых ребят после того, как они насмотрятся западных боевиков и им кажется, что они тоже супермены и могут выбраться из любой ситуации. Но жизнь не кино.
Мои посетители уходят от меня длинными обшарпанными, облупившимися, как и их судьбы, коридорами военного Дома культуры. Я смотрю им вслед и думаю: «И нужно им не так уж много сегодня. Просто чтобы их выслушали. Но у власти пока нет органов слуха».
***
Чечня не Родина Димы, погибшего десантника из Тулы. Эта война защищает не интересы народа, а интересы государства. Пока в России, к сожалению, эти интересы расходятся.
У меня нет злости к коммунистам. Коммунисты меня никогда не обманывали, потому что я никогда им не верил и на них не надеялся. А демократам я верил. Как и многие другие. Но они меня обманули. Я не считаю Ельцина плохим или злым человеком. Но он спутал два понятия: тщеславие и достоинство. Достоинство не терпит лести, а тщеславие лестью питается. В результате власть в стране перешла к тем банальным льстецам, которые просто научились пользоваться президентом как неким инструментом для своего казнокрадства .
***
Чаще всего я смотрю телевизор в Риге, вместе с мамой. Если во время новостей мама задремлет, то ненадолго, к концу просыпается. На десерт в новостях всегда рассказывают о чем-то, как это принято говорить, позитивном. Суровый, с горчинкой в начале новостей голос диктора к финалу передачи добреет. Он становится похожим на голос советского диктора, который рассказывает нам о наших индустриальных успехах, о том, сколько выплавили стали и чугуна и произвели соды в этом году на душу населения. Поскольку нынче о душе забыли, то диктор тем же голосом сказочника рассказывает нам о родившемся в московском зоопарке бегемотенке или свадьбе цыганского барона. Однажды мама открыла глаза, когда показывали Московский бал шляп.
Да! В далеких российских городах - похороны десантников, голод, радиация, повышенный градус ненависти, беспросветное будущее, нелогичная жизнь, а на экране бал шляп! Каких только шляп здесь нет. И похожих на колеса, и на тлеющие на голове костры, и на клумбы, и на кимоно, и на ветки каких-то диковинных растений, и на соломенные крыши, причем поехавшие. После того, что мы слышали в начале новостей, такой бал шляп представляется некой фиестой в сумасшедшем доме. Разгул русского целлюлита: здесь и бизнесмены, и их жены, чиновники и даже священники.
Когда-то так же шел бал на Аничковом мосту. На нем были Пушкин, Гончарова, царь. Потом был застрелен Пушкин, Лермонтовым были написаны стихи на его смерть, и Лермонтов, в свою очередь, погиб на кавказской войне. Увидав священника на бале шляп, мама встрепенулась.
- Уладить все конфликты в мире могут только главы конфессий, - говорит она мне. - Ты подай эту идею кому-нибудь, когда у тебя будут брать интервью.
Я соглашаюсь:
- Действительно, война между народами невозможна, навоевались! Теперь если и будет мировая война, то между паствами. Ты права. Надо об этом упомянуть в каком-нибудь интервью.
А сам думаю: мама уже не верит в государственное мышление государственных работников. Правда, она еще верит в священнослужителей. Это все-таки здорово! Я не буду переубеждать ее. Мне не хочется рассказывать ей о том, что церковь торгует сигаретами, имеет таможенные льготы на нефть, цветные металлы и что проверять их боится даже налоговая полиция - вдруг отлучат от церкви?
Словно в подтверждение моих мыслей кто-то из жен бизнесменов хвастается своей шляпкой, похожей на лист лопуха с вороньим гнездом наверху. Она с гордостью рассказывает телезрителям о том, что ее шляпку освятил ее личный друг владыко, который эксклюзивно отпускает ее эксклюзивные грехи в своем эксклюзивном бутике-храме, и она рассчитывает поэтому на балу на один из эксклюзивных призов.
- Слава богу, что на этом балу хоть нет самого президента, - говорит мама.
Она верит нашему президенту, она постоянно приводит мне доказательства его преданности России. Мне тоже хочется ему верить, но я пока боюсь. Мне надо, чтобы сначала кончилась война.
 | |
      
    
 |
 Copyright (c) Petits Copyright 2001 Associated Press All rights reserved E-mail Webmaster ISSN 1407-6640 |
Известный писатель размышляет о чеченской войне в жизни современников
