 |
 |
|
|
|
||||||||
|
|
|
|
|
|
|
|||
| |||||||||
| |||||||||
|
OpenX
КАТЯ
Когда началась война, юный Артемон Авсюков долго не раздумывал: конечно, он пойдет сражаться с фашистами. Хотя никто не мешал ему остаться в родной Латвии, как это сделали многие его сверстники, решившие воевать на стороне гитлеровского рейха. Правда, теперь, вздыхает бывший солдат, эти господа выступают в ином статусе - национальных партизан и зачислены в национальные герои...
В конце июля 1941 года вместе с советскими войсками он отступал на восток. «Мы уходили не как граждане своей страны, где родились и жили, а как самые лютые враги, - вспоминает 83-летний Артемон Артемьевич. - В нас стреляли из-за каждого угла».
В Новгороде Авсюкова зачислили в стрелковую дивизию. О Красной армии парень до войны думал определенно и однозначно: сильнейшая и могущественная. Такой он увидел ее еще в родной Елгаве, где после прихода советских войск были расквартированы воинские части. Там солдаты пели незнакомые ранее песни - о трех друзьях-танкистах, о прекрасной Сулико, о непобедимой и легендарной, о гениальном и непогрешимом полководце Сталине, непревзойденном маршале Ворошилове...
Первые месяцы войны опрокинули эти иллюзии. Разинув рты, солдаты смотрели, как вспотевший генерал с искаженным от злобы лицом, потрясая пистолетом, приказывал перенести на руках его «эмку» на восточный берег оврага. Вместо того чтобы организовать оборону, бедняга в животном ужасе бежал от германских «юнкерсов», «штукасов» и «мессеров».
Еще один врезавшийся в память эпизод - приезд на передовую маршала Ворошилова. Пытаясь вдохновить солдат, он с винтовкой наперевес бежал вперед с криком: «В мать его душу проклятого фашиста, вперед!!!» Пока штабисты не спихнули его осторожно в кювет - близился воздушный налет. Признаться, улыбается Артемон Артемьевич, весьма странно было слышать пятиэтажный мат латгальского плотника из уст легендарного военачальника...
Но хаос и неразбериха постепенно улеглись. Война стала привычными буднями.
...К тому времени, когда часть Авсюкова обороняла Ленинград, а 43-я латышская гвардейская дивизия воевала южнее, солдат наконец получил долгожданное предписание: ранним утром на попутках отбыть в город на Неве и получить в управлении кадрами штаба фронта разрешение служить в «своей» дивизии. Этого решения он добивался долго и обрадовался ему безмерно. Вместе с ним (чтобы не затерялся) был откомандирован взводный - разбитной парень и коренной ленинградец лейтенант Мишкин. Так солдат Авсюков впервые оказался в Ленинграде. Каким он его увидел - приводится в воспоминаниях.
По зимним улицам брели одинокие, изможденные, укутанные по уши тени. Некоторые из последних сил волочили саночки с закутанными тряпьем длинными фигурами, из-под тряпья торчали зеленоватые человеческие ноги. Мы шагали по пустынным, заваленным снежными сугробами проспектам. Редкие прохожие вопросительно-вожделенным взором провожали... нет, не нас, а наши заплечные вещмешки. Город-герой медленно умирал от голода...
Когда мы поравнялись с 5-этажным домом на Литейном проспекте, Мишкин остановился, повернулся ко мне и, непривычно волнуясь, сказал:
- Здесь живет моя давняя знакомая Катя. Мне она нравилась еще до войны, но у нее был другой парень. Сегодня я к своим не пойду. Идем к Кате, сходим вместе в кино, а затем к ней - ночевать. Только чур - ты на кухне, а я с ней. Согласен?
- А может, лучше к твоим? Ведь как будут рады, - попробовал я его отговорить.
Мишкин махнул рукой:
- Мои подождут, а Катю упускать не хочется, думаю, теперь она мне не откажет. Ведь завтра могут убить или меня, или ее... Только смотри, не вмешивайся в наше дело, ладно? - с этими словами взводный вошел в подъезд.
Он появился минут через пятнадцать, ведя под ручку миловидную девушку в поношенной шубке, с шерстяным платком на голове. Мы познакомились. Глаза у Кати были грустные и немного растерянные. Мишкин отвел нас в какой-то кинотеатр на Невском проспекте. Показывали «Багдадского вора». Весь сеанс взводный беспрерывно прижимал к себе девушку и что-то нашептывал ей на ухо...
Дома у Кати мы общими силами приготовили ужин. Лейтенант вытащил из мешка бутылку водки, консервы: «Чуточку расслабимся от фронта». На кухне нашлось немного торфяных брикетов, загудела буржуйка. В комнате стало уютнее, но не теплее - стены за долгую зиму промерзли. Но нас согревали наркомовские 100 грамм и неунывающая молодость...
- Ну, рассказывай, как тут тебе живется? - спросил слегка захмелевший Мишкин. - Почему одна? Может, к тебе пристроиться? - девушка замотала головой. Он поставил на патефон какую-то пластинку.
Они потанцевали и вернулись к столу. Близилась ночь. Вопреки желанию взводного Катя нам обоим постелила в комнате, а сама устроилась в кухне. Не помогли никакие протесты Мишкина; было заметно, что он крайне недоволен. И явно злился на меня - лишний, мешаю его замыслам.
Наконец улеглись. Так странно, непривычно было спать на чистых простынях! Мишкин нервно ворочался, вздыхал, охал. А после полуночи тихо, думая, что я не слышу, на цыпочках выбрался в кухню. Несколько минут оттуда слышалась возня, затем раздался голос Кати: «Нет! Нет! Ни за что!» Вскоре окончательно разозлившийся Мишкин появился в комнате и растолкал меня:
- Черт с ней, что, на ней свет клином сошелся?! Не хочет - не надо, пусть ждет своего Витю! А он, возможно, уже лежит где-то в снегу! - Мишкин зажег свечу, стал одеваться, раздраженно приговаривая:
- Я пойду к своим, думаю, патруль не задержит, а ты до утра поспи. Надеюсь, Катька не будет возражать. Подумаешь, недотрога!
Он ушел, громко хлопнув дверью. Катя заплакала:
- Ну зачем же так?! Три дня назад фрицы разбомбили машину на озере, в которой уезжали моя мама с сестренкой, а я вот осталась. Лучше бы и я с ними вместе! Так стыдно! Он и до войны мне надоедал!
Я стал успокаивать девушку:
- Для всех война - это страшно, это смерть, остаются лишь счастливчики. Давай надеяться, что мы с тобой будем ими. На прощанье станцуем, а?
Я поставил пластинку Клавдии Шульженко «Руки». Заплаканное лицо Кати было так близко, нас по комнате несли чарующие, грустно-нежные слова: «Руки, как две большие птицы...»
Катя успокоилась. Я старался хоть немного отвлечь ее от горя анекдотами, смешными ситуациями на передовой. Рассказал о намерении найти свою дивизию, соотечественников, о том, что в далекой Елгаве меня тоже ждет любимая... Девушка широко открытыми глазами смотрела на меня:
- Да? И ты остался верен ей, любишь? Вы будете вместе?
- Все зависит от судьбы - в любой момент каждый из нас может оказаться прахом...
В ту ночь между мною и Катей ничего такого не было, даже поцелуя. Правильно ли мы поступили?..
Утром после завтрака я оделся, а свой сухой паек оставил:
- Устрою свои дела и приду. Можно?
- Хорошо, буду ждать, - ответила она еле слышно.
...После оформления документов в штабе Ленфронта я вернулся к дому Кати. И не узнал его. Что-то было не так. Открыл дверь подъезда и увидел огромное пустое пространство, разбитые бревна и покореженные металлические конструкции. А в центре торчком, на попа, стояла громадина выше меня - 500-килограммовая немецкая авиабомба. На земле лежали несколько человеческих тел, до половины прикрытых плащ-палатками. Какой-то мужчина пояснил:
- Бомба не разорвалась, но пробила все этажи. Люди погибли под обломками...
Наугад я подошел к одной из плащ-палаток, приподнял край - под нею лежала с разбитой головой Катя. Я пощупал руку, которая прошлой ночью доверчиво лежала на моем плече, когда мы скользили в чудесном танце, - она была безжизненная и холодная. Меня передернуло словно электротоком. Но слез не было - уж больно много за эту войну насмотрелся смертей...
Через несколько часов я покинул Ленинград, в обороне которого прошли лучшие годы моей жизни. Он останется в моем сердце самым дорогим городом до конца моей жизни. К великому сожалению, я никогда больше его не увижу. Между нами теперь - государственные границы...
| |
      
    
 |
 Copyright (c) Petits Copyright 2001 Associated Press All rights reserved E-mail Webmaster ISSN 1407-6640 |
60 лет назад 22 июня фашистская Германия напала на СССР
