 |
 |
|
|
|
||||||||
|
|
|
|
|
|
|
|||
| |||||||||
| |||||||||
Минск. Через два года после смерти
30 мая 1999 года в Минске на проспекте Машерова возле Дворца спорта проходил пивной праздник: в обмен на 10 крышечек от пачек сигарет «Магна» — бокал бесплатного пива. Бесплатно в тот злополучный день предполагалось выпить 5100 литров пива. Примерно в 20.05 на сцену вышла группа «Манго-Манго». Небо угрожающе темнело. Уже на второй песне пошел дождь. Через десять минут разразилась гроза и начался ливень с градом (по странному стечению обстоятельств крупный град в тот вечер обрушился в Минске только на этот пятачок земли). Более тысячи человек бросилось к ближайшему укрытию — станции метро «Немига».
До подземного перехода — метров сто. На входе образовалась пробка, началась давка. Шесть милиционеров, пытавшихся упорядочить движение, были снесены к стенке перехода. Прибывавшие люди напирали на тех, кто впереди. Кто-то поскальзывался, падал, на них — другие. Люди лежали в четыре-пять слоев. Сообразив, наконец, что происходит, люди начали скандировать: «На-зад, на-зад!» Давка продолжалась минут десять. В результате погибло 53 человека, в основном девушки (их будут хоронить в белых платьях невест). Умирали же в основном от удушья.
Прибывший утром на место трагедии Александр Лукашенко заявил, что у него на сердце появились 52 рубца (известное на тот момент число погибших) и призвал никого не винить: «Не ищите виновных. Виноват дождь». Впрочем, по факту массовой гибели все-таки было возбуждено уголовное дело. В стране был объявлен двухдневный траур.
Сроки окончания расследования постоянно переносились: 30 июля 1999 года, 30 сентября, 31 декабря, 29 февраля 2000 года, 30 апреля, наконец, 30 мая 2001. Более чем через год некоторым родителям позволили ознакомиться с материалами дела. В числе первых — семья Иньковых, у которых на «Немиге» погибла 15-летняя дочь Маша. Представителем Михаила Инькова стал руководитель правозащитной организации «Правовая помощь населению», юрист по образованию, в прошлом следователь Олег Волчек.
Еще накануне первой годовщины правозащитник предположил: «Что-то такое в этом уголовном деле есть, раз власти не хотят показать нам его». И не ошибся — спустя еще год Волчек смог назвать «Часу» фамилии тех должностных лиц, которые могли бы быть привлечены к уголовной ответственности:
— В конце декабря 2000 года родителям погибших в прокуратуре сказали, что как только пройдут новогодние праздники, обвинение будет предъявлено. Однако затем новый генпрокурор Виктор Шейман распорядился: дело в суд не направлять. Обвинение же планировалось предъявить первому заместителю начальника милиции общественной безопасности ГУВД Мингорисполкома Виктору Русаку и начальнику отдела по массовым мероприятиям милиции общественной безопасности ГУВД Мингорисполкома Михаилу Кондратину. Мотивация — за халатное отношение. Именно они в тот день были ответственными за безопасность и правопорядок.
В чем конкретно, по вашему мнению, заключается их вина?
— Устав патрульно-постовой службы милиции определяет следующее: еще заранее должны были быть проведены следующие действия: обследовано место проведения праздника с целью изучения опасных зон, организованы посты, выставлены заградительные кордоны, согласованы действия с городскими службами, затребованы данные Гидрометцентра и т. д. В тот же день посты были выставлены всюду, кроме метро «Немига»... Когда начался дождь и люди начали выбегать на проезжую часть, сотрудники правоохранительных органов по существу начали своими действиями вытеснять людей к метро. Это подтверждает и судебно-психологическая экспертиза: «Инстинкт толпы» возник в том числе и вследствие неправильных действий сотрудников милиции. Из материалов дела видно: основная вина — на начальниках, безответственно подошедших к выполнению обязанностей: неправильно сделали расстановку сил, не смогли обеспечить радиосвязь между всеми подразделениями. Так что не дождь виноват.
В охране общественного порядка было задействовано 195 сотрудников милиции и рядовых воинской части. Позже станет известно, что неподалеку от «Немиги» стоял автобус с 20 омоновцами, прятавшимися от дождя. Они должны были за 10—15 минут до окончания праздника выйти из автобуса и перекрыть вход в подземный переход. Других команд омоновцам в тот вечер не поступало.
Из протокола допроса В. Русака: «...Когда начался дождь, большая часть молодежи побежала в сторону метро... В этот период в метро наших сотрудников милиции, которые непосредственно осуществляли охрану порядка проводимого праздника, не было, кроме наряда сотрудников милиции метрополитена. Находиться в метро не было необходимости... Я считаю, что причиной этой страшной трагедии стала стихия... Я затрудняюсь назвать документ, но в сложившейся практике Гидрометцентр предупреждает милицию о надвигающейся стихии... Я лично ничего не знал».
Из протокола допроса М. Кондратина: «...Пешеходный переход метро через улицу Немига никогда не доставлял нам хлопот и никогда не перекрывался ранее. Поэтому мы не обращали внимания на него...»
Пока минская трагедия оставалась в центре внимания, о них, родителях, государство заботилось: помогло похоронить (правда, когда родители, заказывая в бюро ритуальных услуг памятники на могилы, просили написать «Трагически погиб на Немиге», им не разрешали — говорили: «Хотите, напишем просто — «трагически погиб»), выплатило «компенсацию» в размере 100 млн. белорусских рублей (примерно $200). Предоставило социальные льготы: бесплатный проезд в общественном транспорте (полный месячный проездной билет на все виды стоит около $3,5), отменило квартплату (в Минске месячная квартплата обходится в $4—8). Раз в год стало выделять пять минимальных зарплат на цветы ($20).
Но когда родители решили создать общественное объединение «Центр социальной защиты «Немига-99», возникли проблемы с регистрацией юридического адреса. Кроме того, властям не понравилась цель, зафиксированная в уставе: «Увековечивание памяти погибших». В результате на регистрацию ушло... пять месяцев! Председателем Центра «Немига-99» стала Наталья Михайловна Новаковская, мама, потерявшая в тот майский вечер младшую дочь Алевтину, Алю.
— Только теперь начинаешь осознавать, что же произошло, — рассказывает «Часу» Наталья Новаковская. — До сих пор же думала, что все они где-то тут, рядом, просто куда-то уехали. И когда хоронили, все равно не верили... Но приближается 30 мая, и начинаешь плохо себя чувствовать. У меня уже неделю как повысилось давление, голова просто разламывается! Мне звонит мама, звонит папа. Я говорю: «Что-то плохо себя чувствую». — «Так приближается же...» — отвечают... И на первую годовщину тоже было такое ощущение: как будто только теперь начало доходить до сознания, что их уже нет. А теперь, спустя еще один год, ощущение стало только сильней. Однако все равно не верится... Аля так и стоит у меня перед глазами — улыбается...
«Мама, расскажи, какая я была маленькая», — говорила моя Алечка, улыбалась и садилась слушать. А я начинала рассказывать. «Ты, — говорила ей, — была очень подвижная, живая. Еще до рождения мне врач говорил: «У вас будет мальчик». А перед уходом в декрет обещал двойню. Аля тут же добавляла: «Вот здорово, а родилась я!» «Когда ты родилась, я спрашиваю у врачей: «Кто у меня родился?» Они молчат. Я опять: «Скажите, кто у меня родился?» Они приподняли тебя и говорят: «Да девочка у вас, девочка». Смотрю, лежишь ты на ладони — такие замечательные щечки и губки красненькие, пухленькие. И еще похныкивала ты немножко, что-то тебе не нравилось...
— Все кажется, что где-то она еще есть. Мы каждый день с мужем после работы идем на кладбище... (Плачет.) Кто понимает, тот говорит: «Врагу не пожелаешь...»
Страдания усугубляла не только потеря родных, но и отношение властей. Все началось, наверное, с памятного знака, установленного рядом с подземным переходом. Поначалу предполагалось, что его изготовит Михаил Иньков, скульптор по профессии. Однако автором памятного знака стал по непонятным причинам руководитель Союза художников Буралкин. Обещали, что знак будет временным.
Родители «сражались», хотели установить каплицу, закрыть переход именно в том месте, где умирали их дети, где под покровом темноты смывали потом их кровь. Хотели создать там мемориальную зону. Власти — ни в какую! Некоторые родители подали было гражданские иски к организаторам злополучного праздника. Но получили ответ: пока уголовное дело не завершено, об исках не может быть речи. А когда дело может быть завершено?
Еще прошлой осенью, накануне парламентских выборов, тогдашний зампред Мингорисполкома Виктор Чикин, узнав о том, что родителям помогает правозащитник Олег Волчек, предупредил родителей: «На войне как на войне. Смотрите, не скажите перед выборной кампанией что-то не так».
Как рассказал «Часу» Олег Волчек, ныне покойный следователь Комаровский, ведший это уголовное дело, однажды ненароком признался: «Мы проделали очень большую работу. Но скорее всего без пользы — идет очень большое противодействие». И теперь замгенпрокурора Василий Косуха (еще осенью говоривший: «Скоро передадим дело в суд») просто советует родителям: «Пишите письма в прокуратуру. Мы бы давно передали дело в суд, но не можем...».
Осенью 2000-го родители провели пикет в районе метро «Немига» — стояли на улице восемь часов кряду с плакатом «Виновных за гибель детей — к ответственности». Проспект Машерова — центр города. Здесь бывает много минчан, ездят министерские машины, проносится кортеж Лукашенко. Не потому ли родителям больше не позволили проводить здесь пикет, а «отправили» в парк, удаленный от центра? Они написали мэру письмо: почему он посылает их туда, где выгуливают собак? Ответа не последовало.
— Наталья Михайловна, известно, что на сорок дней Лукашенко посетил место трагедии, а на первую годовщину уже не явился. Что, 52 рубца так быстро зажили?
— Он, кажется, на годовщину куда-то уезжал из страны. Но это ему, очевидно, не событие... 52 рубца... Это неправда: может быть, рубцы появились на сердце Белоруссии, но только не у него!
— Вы просили о встрече с Лукашенко?
— Да, но ни разу не виделись. Лишь в январе встречались с вице-премьером Николаем Демчуком. Он сказал прямо: «Встреча с президентом требует большой подготовки. Президент пока не готов к этой встрече». Когда же потом мы обратились в администрацию президента, там возмутились: «Вы встречались с вице-премьером? Так что же вы еще хотите?!» В августе 1999 года Лукашенко говорил: «Надо смириться». Вот когда мы с мужем были на кладбище, встретили одну женщину, у которой в армии погиб сын. Ему было двадцать. И она говорит: «С 1977 года прошло столько лет, но как я могу забыть?! Как могу смириться?!» Пока сам не пройдешь через это...
И родители, и правозащитники считают, что прокуратура не доводит дело до суда по политическим соображениям: осенью в Белоруссии пройдут президентские выборы. Безусловно, рассмотрение такого уголовного дела вызовет огромный резонанс. Тем более что рассматриваться оно может не один, а 3—4 месяца, поскольку по 15-томному делу проходит около 500 свидетелей! Все это, как считает Олег Волчек, абсолютно не на руку Лукашенко. К тому же обвинение придется предъявлять высоким милицейским чинам, что в свою очередь скажется на авторитете белорусской милиции. Олег Волчек особого оптимизма по поводу исхода дела не испытывает:
— Возможно, по причине «смягчающих» обстоятельств (например, из-за «положительных» характеристик) виновных могут освободить сразу в зале суда. Я полагаю, что, чтобы виновным дали по 5 или 10 лет тюрьмы, такого при Лукашенко произойти не может в принципе. Хотя у меня большие сомнения, что дело вообще когда-нибудь дойдет до суда, поскольку в Белоруссии принят Закон об амнистии, согласно которому виновные по ст. 167 УК РБ («За халатность», редакция 1960 года) подпадают под амнистию. И даже если президентом будет не Лукашенко, этот закон уже действует.
Лишь в начале мая стало известно, что мемориальная стела в районе метро «Немига» может быть установлена.
— Родители так были рады, когда узнали об этом, — говорит Наталья Новаковская. — Сначала мы хотели, чтобы там был храм. Но за эти два года... Мы решили пойти на компромисс. Мы теперь боремся за минимум, чтобы просто успеть — все же забывается. Сейчас, на вторую годовщину, позвонила одна поэтесса — хотела прочитать свои стихи, посвященные трагедии. Спросила, будет ли вечер 30 апреля? Но трагедия произошла не в апреле, а в мае! Время уходит, и люди уже забывают... Хотя в комитете по архитектуре нам тоже не обещают написать на стеле, что именно за трагедия произошла, но уже хорошо, что обещают назвать имена наших детей. А ведь еще осенью главный архитектор возмущался: «Да вы что?! Как можно упоминать о таком нашем позоре?!» — «Чей это позор? — спросили мы. — Не тех же, кто там погиб».
— Наталья Михайловна, вы не думаете, что все, чем вы, родители, заняты, никому, кроме вас самих, не надо?
— Наверное... А кому нужна чужая боль? Кто хочет с горем встречаться?.. Когда мы с мужем приходим на кладбище, милиционеры говорят (они уже узнают нас): «Не дай бог кому такое горе!..» Может, они говорят ради приличия? Но по ним видно: никто не хочет такой судьбы для себя. Наверное, они все-таки сочувствуют. Хотя нам и не хочется, чтобы на нас смотрели только с сочувствием. Вот одна мама у нас поменяла из-за этого квартиру. И когда я иду, мне кажется, что у меня на лбу написано, какое у меня горе случилось. Но я не хочу, чтобы люди знали об этом и так на меня смотрели... Бывает, могут еще сказать: «Ваши дети сами туда шли!» А в нашем исполкоме мне даже заявили: «Что же вы их туда пустили?!» Но я переспросила: «А что же вы такой «праздник» устроили?..» На работе мне часто приводят какие-то примеры, вроде бы успокаивают: «Ну, что ты, Наташа, плачешь? Вот был такой случай: семья погибла в автокатастрофе. Погиб даже ребеночек!» Но примеры мне совершенно непонятны: разве это сравнимо?.. И детей они ругают, а я в это время думаю: я бы свою младшенькую, Алю, никогда не ругала...
Родители вместе ездят на кладбища и к тем родителям, которые живут не в Минске. Вместе ходят друг к другу в гости на дни рождения дочерей и сыновей, которых нет с ними уже два года. А на 30-й день каждого месяца они приходят в подземный переход на Немиге. Уже два года подряд.
P.S. В публикации использованы материалы из книги «Трагедия на Немиге» Т. Ревяко и П. Степаненко (правозащитный центр «Весна») и бюллетеня объединения «Правовая помощь населению».
Рассказывает Михаил Иньков:
—...Меня с 1964 года преследует один и тот же сон. Высокие деревья, костел, темно и... освещенная могила, вся усыпанная цветами. И душа парит между деревьями... Я еще подумал: почему католический костел, ведь я православный?.. А получилось так, что Машу похоронили на католическом кладбище, на Кальварии, возле костела. Когда вечером мы пришли на могилу к Маше, я вспомнил этот сон. Он был один к одному с реальностью. Все, что было во сне, было наяву. Эти цветы на могиле дочери, эти огромные деревья, костел, свет...
Рассказывает Машина мама, Нина Степановна:
— Вот один из снов. Мы как будто хороним Машу, и я говорю: «Почему мы должны ее во второй раз хоронить?» И ушла за цветами. Вернулась с букетом ярких, красивых цветов. А Маша поднялась из гроба, стоит в свадебном платье, в котором ее хоронили, и говорит: «Мама, я не мертвая. Меня не надо хоронить. Я живая»... Священник нам говорил, что нельзя ничего носить на кладбище, кроме свечей и цветов. И тогда, на Машин день рождения, мы ничего не носили на кладбище: ни тортика, ни конфет. И после своего дня рождения Маша мне снится. Снится, что Маша жива и я очень радостная хожу и всем говорю: «Это моя доченька, моя доченька». А потом спрашиваю: «Маша, тебе нравится, как у тебя на могилке?» А Маша отвечает: «Нравится, очень нравится». И тут я вижу, что рядом стоит и Настя Савко (она тоже погибла на Немиге. — Авт.). Я спрашиваю у Маши и Насти: «А почему вы здесь?» Маша отвечает: «Нас на время отпустили». А потом мы пошли по кладбищу... И Маша вдруг говорит: «Мама, я так хочу тортика». Я побежала в магазин. А в магазине тортики тоненькие, с прослоечками. «Мне надо один большой торт и как можно толще», — просит Маша. Я в ответ: «Машенька, зачем тебе такой торт? Я лучше куплю тебе два тоненьких тортика, они ведь вкусные». А Маша: «Мама, я там не одна. Нас много...»
Рассказывает Наталья Новаковская:
— Она ко мне один только раз пришла. И больше не приходит... Приходила к подружке. И даже к старшей дочке... Утром Клава встала и говорит: «Мама, я Алю во сне видела!» — «Ой! Ну что же ты молчишь, — говорю, — рассказывай скорее!» — «Мама, она спустилась ко мне в белом платье и говорит: «Вот, это я...» Я спрашиваю: «Ну а потом-то что?» — «Как неожиданно пришла, так же неожиданно ушла». Я считаю, что это было такое видение. Это даже не сон...
 | |
       
    
|
 Copyright (c) Petits Copyright 2001 Associated Press All rights reserved E-mail Webmaster ISSN 1407-6640 |
Хроника беды
