 |
 |
|
|
|
||||||||
|
|
|
|
|
|
|
|||
| |||||||||
| |||||||||
|
OpenX
 Последний интеллигент
В принципе, это его совершенно заурядная рабочая мощность. Может, пожалуй, дать на выходе и поболе. Быков - один из самых «писучих» и знаменитых журналистов и публицистов России, креативный редактор еженедельника «Собеседник», постоянный автор десятка других изданий, от «Огонька» до «Литгазеты», телеведущий, поэт (хороший!), а теперь еще и автор нашумевшего (скандального, модного - оставить по вкусу) романа под названием «Оправдание».
Роман (см. врезку) «бумажная» критика по преимуществу хвалила, «сетевая» же, электронно-продвинутая - почти дружно хаяла, и очень злобно. Оно понятно: Быков - чудовищное, вопиющее и не позволяющее себя не заметить исключение из рядов своего анемично-циничного, снобски-утомленного, тусовочно-клубного «поколения тридцатилетних», поколения в итоге довольно бесплодного, предпочитающего ироническую отстраненность витальной вовлеченности. Быкову - 33. Он нахален, плодовит, спорен, умен, шумен, парадоксален, провокационен и гремуч. Со своими сверстниками он не сходится, не сводится к единому знаменателю не только по темпераменту (знаменитый сочинитель Веллер как-то письменно назвал Быкова «д'Артаньяном, но таким, который мог бы быть племянником Портосу») - по убеждениям тож. По идеологии, пардон. Быков - последний русско-советский интеллигент. Манерой ничуть не напоминающий ни задохлика-мэнээса, ни очкастого поклонника Окуджавы, ни утонченного представителя сахарово-лихачевского типажа - и, однако, абсолютно хрестоматийный. Озабоченный вопросами «народ и я», «власть и я»...
Один из нас познакомился с Быковым без малого восемь лет назад. Только-только расстреляли Белый дом. Мы сидели в том же кабинете «Собеса» и спорили - это называлось «интервью номер раз». Оно вышло в тогда еще живой газете «СМ» под названием «Человек десятого часа». Есть такое определение у Стивена Кинга - для людей, которые курят в обеденный перерыв: они не запойные курильщики и не стерильные некурящие, они всегда посередине, МЕЖДУ. Быков цитировал собственные стихи: «Из колеи меня не выбил вопрос извечный и коварный, меня не привлекает выбор меж молотом и наковальней, я не участник в этих играх, оставьте всякую надежду, но отказывался выбрать - всегда оказывался между!». Впрочем, и тогда он - с огромными оговорками - говорил, что вынужден быть с властью, которая расстреляла парламент. И сейчас (на дворе был конец апреля) - заявлял, что вынужден быть с властью, которая «сделала» НТВ.
Спорили и на этот раз. Быков, казалось нам, написал абсолютно антиимперский роман (см. опять-таки врезку). А в парочке интервью - да и в нашем разговоре - отстаивал обаяние имперской эстетики, состоятельность «новой государственности», путинской в том числе. Это как получается?
- Естественно, - сказал Быков, - когда я пишу, я умнее, чем когда я что-то говорю. Я бываю подвержен тем или иным гипнозам. Тем более когда наблюдаю разгул либерального тоталитаризма, которому мы все свидетели. У меня случаются всякие эмоциональные реакции, и я могу сказать совершенно искренне: большого кулака на вас на всех нет!
Но поскольку я человек трусливый, сентиментальный, робкий и любая баба может вить из меня веревки, а будь я пидором - то и мужик тоже... Поэтому, как человек слабый, я не могу быть сторонником тоталитарного мифа. Но у меня хватает ума понимать, что человек - это одно большое трагическое противоречие. И в силу этого противоречия мы не можем быть лично счастливы, если у нас нет надличного смысла. А все надличные смыслы, как правило, оказываются очень кровожадны.
Лет до двадцати пяти я был совершенно уверен, что смысл жизни в том, о чем сказал Пушкин: в жизни, в ней самой, в листве с ее подвижной тьмой... Но он не в ней самой, он в другой плоскости. Не в том, чтобы ходить на работу, воспитывать детей, копить накопления, выпивать с друзьями... В этой либеральной пропаганде нормальной и спокойной жизни смысла быть не может!
Не может не быть надежды, не может не быть Бога. А первое, что делает любая вера - приводит к расправе над иноверцами. Трагедия человека именно в том, что ограничиться теплой, живой, как бы домашней стихией он не может, а выходя за ее рамки - немедленно становится убийцей. Вот об этом, грубо говоря, был написан мой роман.
Те, кто говорит, что роман оскорбляет память репрессированных - они просто (я на них совершенно не сержусь!) не обладают должной метафизической высотой взглядов. Ну давайте заменим Сталина на Бога - и тогда мы поймем, что Бог в 30-е годы, несомненно, испытывал Россию. А вот выдержала она это испытание или нет - большой вопрос для меня. В 90-е она этого испытания точно не выдержала. Она его провалила по всем статьям. Это страна, отказавшаяся от миссии, от сюжета, от пути... от чего угодно.
В 30-е годы было сложнее. На мой взгляд, в 30-е годы были люди, которые этот экзамен выдержали. Именно для того, чтобы его выдержать, надо было его воспринимать не как сталинский, а как метафизический... Поэтому, как мы знаем, большинство верующих в лагерях выстаивали, большинство атеистов - ломались.
А если грубо - то сама структура этого романа, сама текстура - она до такой степени пропитана слезами, и до того это все тяжело и грустно написано, что совершенно понятно с первой строки, что автор никак не может быть сторонником имперского мифа.
Герой свою проповедь силы выводит, безусловно, из страданий всеобщей слабости, которая ему больше просто невыносима. Как там у Балабанова в «Про уродов и людей» - когда всех так жалко, что уж лучше их всех убить, чтобы не мучились. Такой сентиментализм, переходящий в садизм.
- Мне приятно, что роман не понравился выразителям сразу двух крайних позиций. У нас общество похоже на прокладку с крылышками: толстое-толстое туловище - политический центр - и два радикальных маленьких крылышка. Крылышко крайних упертых почвенников - и крылышко крайних упертых эстетов. Центристам, «мейнстримовцам», среднему классу, обывателям, мещанам роман понравился, потому что этот роман про них. Про их тоску по Империи - и про их понимание того, что Империи больше не будет.
Что до крайне левых и крайне правых, они с дружным единством его охаяли. И это мне нравится. Они не могли его не охаять. Когда меня лет до двадцати пяти ругали - я очень страдал. А после двадцати пяти я начал понимать Березовского, который ловит кайф от любых пинков. Это не мазохизм, а - подтверждение моих предположений.
- Я бы не сказал зато, что мне приятно, когда начинаются эти разговоры: вот Быкова очень много, Быков надоел, надоел в газете, на телевидении, надоел в литературе. Да, мне не повезло, что я родился в такое анемичное время. Большинство людей одно дело делают неохотно и спустя рукава, а я делаю два десятка. Как сказал Орсон Уэлсс (великий режиссер, создатель фильма «Гражданин Кейн», который почти официально считается «лучшим фильмом всех времен и народов». - Прим. ред .), который при жизни всех совершенно зае...л своими гигантскими проектами во всех областях искусства, когда на его творческий вечер пришло 25 человек: «Господа, не правда ли, странно, что здесь так мало вас и так много меня?»
Да, меня очень много, и я произвожу не самый качественный продукт. Прямолинейный, лобовой, плакатный, достаточно примитивный. Я это сознаю. Если бы много было других - меня было б не так видно, я б не так раздражал. Если б я жил в 60-е - меня бы не заметили вообще, потому что они сами были довольно большие. Но меня угораздило прыщом вскочить на этой равнине тотального безрыбья. Поэтому придется меня такого терпеть: толстого и обильного, пока не найдется какой-нибудь добрый человек и не жахнет меня по голове более профессионально, чем в прошлом году (в прошлом году Быкову и впрямь дали по голове - банально, в подворотне. - Прим. авт .).
- Я сейчас пишу новый роман. Он будет называться «Орфография». Вообще, мне кажется, я напишу трилогию, там будет все на «о», как у Гончарова: «Обрыв», «Обломов», «Обыкновенная история»... У меня уже есть «Оправдание», будет «Орфография», про третье не скажу, тоже на «о», но не «Онанизм», предупреждая ваш вопрос.
«Орфография» - это роман о том, как в 17-м году большевики отменили не только «ять», не только «ер», а все орфографические правила вообще. Пиши, как слышишь, а запятая вообще пошла на х.й, потому что она мешает речи. Кроме разве случаев вроде «казнить нельзя помиловать». Вышел декрет: орфография упраздняется. Первая фраза будет хороша в романе: «Ветир ганял по Питраграду сухии асении листя»... - все равно же все понятно!
И вот вся страна немедля разделилась на два лагеря, вся интеллигенция. С одной стороны - учителя словесности, профессора, которые не только требуют возвращения старой орфографии, но и хотят вернуться к допетровским временам, к «юсу малому». С другой - те, кому нравится новая власть, типа Маяковского, которые пытаются с ней сотрудничать и ее очеловечить. Их устраивает отмена орфографии. Можно писать стихи без знаков препинания, все дела...
Луначарский добился у Ленина, чтобы всех сторонников старой орфографии, потерявших работу, отселили на Елагин остров, в Елагин дворец с семьями. Они там живут, устраивают сельскохозяйственную коммуну. А в противовес им все сторонники новой власти, условно говоря, ЛЕФ («Левый фронт». - Прим. ред .), переселяются на Крестовский остров. И там создают свою коммуну со свободным сексом, с демонстрациями, с писанием «Окон РОСТА» и т. д. А главный герой - журналист, который всю жизнь подписывался псевдонимом Ять. И вдруг он узнает, что эта буква упразднена, и сам себя чувствует немного упраздненным. Главная его трагедия упраздненности - в том, что он не может быть своим ни на Крестовском, ни на Елагином.
Это будет роман про НТВ, если угодно. С одной стороны - люди как бы правые, консерваторы, они правы, но отвратительны, потому что постоянно спекулируют на своей несчастности. С другой - те, что на Крестовском, «маяковцы» - они не правы, но по-своему обаятельны, их можно понять, они поддерживают революцию, потому что им надоела гнилостная имперская среда.
И вот герой все время мечется между ними. И в итоге - видит, как приходит новая власть. И начинает уничтожать обе эти коммуны - с расстрелами, с визгом... Потому что введена новая норма орфографии. И узаконены все самые дурацкие ошибки. И все обязаны теперь писать «харашо», «вещть»... Там будет хороший эпизод: будет такой персонаж, как-бы-Хлебников, не названный по имени человек, который ходит по городу с пачкой своих рукописей и везде их жжет, «чтобы подольше было хорошо». И когда он приходит в последний вечер, происходит попойка - гуляют оба острова, они уже почти готовы примириться. Пьянка, Хлебников все время жжет рукописи, чтобы подольше, значит, было хорошо, а герой засыпает на мосту, а когда просыпается - понимает, что в воздухе что-то необратимо и страшно изменилось. Ползет медленный рассвет, всем еще хорошо, они еще догуливают, а их всех уже начинают е...ть.
Вот это мое ощущение от нынешнего момента: десять лет было условно-хорошо, бегал какой-то поэт, жег свои рукописи, а прошел какой-то час - и в воздухе что-то щелкнуло. И уже сразу нельзя быть ни с этими, ни с теми.
Я чувствую себя как этот Ять, несчастный беглый гласный, который при склонении убегает из языка. И, видимо, больше всего переживаю из-за того, что не могу быть ни на чьей стороне полноценно. Еще вчера - мог, а сегодня - не могу. Потому что изговнялись все. Вот почему этот роман будет о НТВ. Когда я недавно увидел Евгения Киселева, триумфально пришедшего на ТВ6 и тут же первым делом выгнавшего журналистов РТР, которые пришли этой весной... Когда я увидел этот сальный, очень довольный всем происходящим еб...к... Я окончательно понял, что, б...дь, п...ц. Нет правды на земле, в ногах правды нет, но правды нет и выше. Дальше играйте без меня.
- По большому счету умные не могут не воевать. Трагедия начинается там, где одна из сторон вдруг оказывается поддержана государством. Ты не можешь быть за государство, потому что такова русская традиция. И ты не можешь быть против, потому что против выступают подонки, явные подонки! Я-то знаю, как делалось НТВ, знаю, как они поддерживали Лужкова, и поделом им, что он их предал так своевременно, кредиты свои истребовал!
Поэтому в противостоянии НТВ и государства правых не было с самого начала. Но тут возникает одна специфическая русская традиция: если русский интеллигент когда-нибудь был за власть, прощения ему не было, ему руки не подавали, - и в результате русская интеллигенция на протяжении добрых ста лет канонизировала таких персонажей, как тиран Пестель, словоблуд Герцен, убийца Нечаев, нимфоманка Перовская (пардон, что я так о покойных) или полное ничтожество Бауман, чьи похороны в Москве превратились в манифестацию. Хотя единственной его заслугой перед русским освободительным движением была своевременная смерть. Трагедия русской интеллигенции заключалась в том, что на протяжении ста лет некомильфотно было интеллигенту сотрудничать с властью. А в стране, где сотрудничество с властью - западло, кризис еще самое благоприятное состояние. Нормальное же состояние - беспрерывная кровавая резня, потому что постоянно кричат: душители, сатрапы! Хотя какие они сатрапы? Что это за сатрапы вроде Путина? Что это за душители? Ребята, видели б вы душителя!.. Куда больший душитель - тот же Лужков. Когда три года жену не можешь в Москве зарегистрировать - вот это душитель, это я склонен уважать... этот х...й стоит, а здесь такая маленькая вялая пиписька...
Путин - это не так плохо, потому что Путин - энигма («энигма» по-испански - «загадка». - Прим. авт .). Он... полное ничего, и как это полное ничего - может отражать народные чаяния. А они таковы, чтобы вся эта либеральная шобла... которая на самом деле гораздо более тоталитарна, чем любой Анпилов... чтобы вся эта тоталитарная шобла немножечко призаткнулась.
А кто я? Я не шобла. Я ничего со всех этих перемен не поимел. Народ ли я? Да, народ. Народ - дееспособные люди с неполным или высшим образованием, не занимающие государственных постов.
Без меня народ неполный...
Дмитрий Быков, «Оправдание»
Жанр: конспирологический роман.
Где и когда издан: в престижной «серой серии» престижного московского издательства «Вагриус» в 2001-м.
Сюжет: 1996 год. Московский интеллигент Рогов (фамилия говорящая, понятно, что герой - отчасти альтер эго автора), потомок репрессированного ученого-биолога, на основании чужих свидетельств, собственных размышлений и детских воспоминаний проникается Идеей. Идея эта в том, что повальные и тотальные сталинские репрессии 37-го и последующих лет были не просто так, а - служили великому Плану. План состоял в том, чтобы провести «Верховную Проверку»: пропустив через фильтр, жесткое частое сито лагерей ВСЕ население СССР, отсеять «шлак» и, напротив, выделить в отдельную категорию тех, кто - не сломается, не сдастся, не оговорит себя. Из кого «гвозди б делать». Отчасти Отец Народов, полагает Рогов, успел воплотить свой замысел. Именно благодаря «золотому легиону», созданному из несломленных-отобранных, Союз выиграл Великую Отечественную. Герой отправляется искать следы «легионеров» (а они, как удается выяснить герою, могли остаться в Сибири, в таежной деревне под названием Чистое)...
Обратная сторона сюжета: убеждая читателя на протяжении почти всего романа в том, что он - да, конспирологический; что репрессии - да, имели цель; что «теория заговора» - да, верна, - Быков в финале обрушивает всю конструкцию. Теория Рогова оказывается паранойей, любая осмысленность кровавой репрессивной мясорубки - злым фантомом, роман - не конспирологическим, а антиконспирологическим. Пафос - не имперский (если зло имеет СМЫСЛ, ОБЪЯСНЕНИЕ - значит, оно имеет и ОПРАВДАНИЕ; отсюда и название книги, тоже, в сущности, ложный ход), а, соответственно, антиимперский.
Отклик: Быков - человек, повторим, вызывающий не только у публики, но и у коллег крайние эмоциональные реакции. Соответственно, не любящая Быкова тусовка уже вовсю оттянулась на «подставившемся», вышедшем из неуязвимой ниши наблюдателя на простреливаемое поле «обсуждаемого» оппоненте. Многие критики роман изругали на чем свет стоит. Несправедливо. Плохо не то, что изругали (это ведь, как любой скандал, тоже работает на автора!), плохо, что изругали не за дело. Почти никто попросту не понял идеи - или сделал вид, что не понял: уж больно она ясно выражена, грех не понять-то. И с чем только Быкова не сравнивали - аж «фэнтези» обозвали. Сравнивали с «Посмотри в глаза чудовищ» Лазарчука & Успенского - оттого, видимо, что Быков написал к этому роману, в котором герой - как бы поэт Гумилев, стихи (за Гумилева). Между тем, никто не потрудился заметить, что «Оправдание» если чему и наследует по конструкции, так скорее «Маятнику Фуко» Умберто Эко. Там герои тоже вовсю конструируют Заговор, который, будучи выдуман от начала и до конца, их же в итоге и сжирает. Черная магия с ее последующим и горьким разоблачением плюс сеанс психоанализа, учиняемый неизбежно закомплексованным интеллектуалом над собой: вначале смачно расписать соблазнительную идею некоего Тотального Закулисного Плана - а потом развенчать ее, публично отречься - и тем изжить ее в себе...
 | |
      
    
|
 Copyright (c) Petits Copyright 2001 Associated Press All rights reserved E-mail Webmaster ISSN 1407-6640 |
Дмитрий Быков: «Какой из Путина сатрап? Путин - полное ничего!»
